Или даже в совершенном экземпляре меня. С животом как сжатый кулак. Замечаете подхалимаж? Единственый способ его расслабить, я имею в виду желудок, - влить туда кварту джина "Фляйшман"...
- Асаф Асафыч? А Асаф Асафыч? - говорили они, подходя не без робости к его конторке (бухгалтер не любил на первый зов откликаться)...
Эти вещи, сколько я помню, первые опыты г. Орловского на поприще зимнего пейзажа, и опыты не вполне удачные...
----------------------------------------------------------------------- Пер. с нем. - С.Фридлянд, Н.Португалов. Авт.сб. "Самовольная отлучка". Минск, "Мастацкая литаратура", 1989. OCR & spellcheck by HarryFan, 7 November 2001 -----------------------------------------------------------------------
1
Он сразу просыпался, когда среди ночи мать включала вентилятор, хотя резиновые лопасти крутились почти бесшумно: приглушенное жужжание и время от времени остановка, если в лопастях застревал край гардины. Тут мать, тихо чертыхаясь, вставала с постели, высвобождала гардину и зажимала ее между дверцами книжного шкафа. Абажур лампы был из зеленого шелка - водянистая зелень, а сквозь нее - желтые лучи, и ему казалось, что красное вино в стакане, стоящем на тумбочке у постели матери, очень похоже на чернила: темный, тягучий яд, который она потягивает маленькими глотками. Мать читала, курила и изредка отпивала глоток. Из-под полуопущенных век он наблюдал за нею, не шевелясь, чтобы не привлечь ее внимания, и провожал взглядом дым сигареты, который тянулся к вентилятору; ток воздуха засасывал и дробил серые и белые облака, а потом мягкие зеленые лопасти перемалывали их и выбрасывали вон. Вентилятор был большой - такие стоят в магазинах - добродушный ворчун, он за несколько минут очищал воздух в комнате. Тогда мать нажимала кнопку на стене там, где над кроватью висела фотография отца: улыбающийся молодой человек с трубкой во рту, слишком молодой, вряд ли такой годился в отцы одиннадцатилетнему мальчику; отец был молод, как Луиджи в кафе Генеля, как робкий маленький новый учитель, гораздо моложе матери, а она выглядела так же, как матери всех остальных ребят, ничуть не моложе. Отец - это улыбающийся паренек, но вот уж несколько недель мальчик видит его во сне совсем не таким, как на портрете, - печально поникший человек сидит на чернильной кляксе, будто на облаке, лица у него нет, но он плачет, потому что ждет уже миллионы лет; на нем мундир, но без знаков различия и без орденов; этот пришелец внезапно вторгся в сновидения мальчика, совсем не такой, каким ему хотелось бы видеть отца. Самое главное лежать тихо, чуть дыша, с закрытыми глазами, тогда по шорохам в доме можно узнать, который час: если Глума уже не слышно, значит, половина одиннадцатого, если не слышно Альберта, значит, одиннадцать. Обычно он еще слышит Глума в комнатке наверху - тяжелые, размеренные шаги, или Альберта в соседней комнате - Альберт насвистывает за работой. Бывает, что и Больда поздно вечером спускается на кухню и начинает возиться там - шаркающие шаги, осторожно щелкнувший выключатель, и все-таки почти каждый раз Больда натыкается на бабушку, и из передней доносится глухой голос: - Эх ты, ненасытная утроба, что ты затеяла стряпню среди ночи? Опять жаришь, паришь и варишь какую-нибудь дрянь? И в ответ пронзительный смех Больды.
... Все семейство его состояло из старухи
Устиньи, которая ходила за ним, как за ребенком, и огромной датской
собаки, Плутуса, за которой он ходил, как за сыном. Сначала являлась у
него мысль, что жизнь его не полна, что нет никого, кто встретил бы его
при возвращении в небольшой домик, что на Поварской, кто стер бы пот и
пыль не только с лица, но и с души. Мысль эта занимала его несколько
времени; он даже намекал об этом Устинье, и Устинья советовалась тайком от
него с ворожеею, какая будет невеста:
трефовая или червонная; но как приступить к такому трудному делу? Между
тем время шло, шло, а Иван Сергеевич старелся да старелся. Потом являлась
еще другая мысль. У него было душ сто крестьян в Смоленской губернии, из
коих пятьдесят платили оброк, а прочие, зная нрав барина, платили только
старосте за право не давать ни копейки помещику. Почему ж не ехать в свою
деревню, не завести хозяйство, не сеять лозу и клевер, не пахать
по-голландски нашу русскую землю? И вот он купил все тома "Трудов Вольного
экономического общества". Но какое страшное одиночество! Сверх того, и на
это надобно было более решимости, нежели у Ивана Сергеевича было. Что ж
делать? Остаться холостым в Москве - это было всего легче, стоило только
продолжать жить. Правда, горькие минуты бывают с человеком, который, думая
до 45 лет, что из себя сделать, увидит наконец, что уж выбор невозможен и
что некуда себя деть, а остается доживать свой век, пока бог грехам
терпит. В эти горькие минуты, которые бывали, впрочем, очень редко, Иван
Сергеевич брал шляпу, палку из сахарного тростника и отправлялся или
гулять до тех пор, пока физическая усталость сделается отдыхом моральной,
или к одному из двух-трех знакомых, просиживал там несколько часов и потом
преспокойно возвращался домой, где на лестнице ожидал его Плутус, а в
горнице - Устинья. Но сутки состоят из 24 часов, и потому за всеми
посещениями, за сном, за обедом остается еще много времени; его Иван
Сергеевич употреблял на приведение в порядок своих вещей и на чтение...
